Спонсоры:
Спонсоры:

Армстронг Луи Дэниел

Популярность Сачмо стремительно росла, и поэтому когда многие новоорлеанские музыканты после вступления США в войну остались невостребованными, он прекрасно устроился в оркестре Ф. Мэрэйбла, игравшем на прогулочных судах (1919—1921 гг.). Большинство биографов считает, что именно эта работа стала для Армстронга незаменимой школой, где он наконец-то научился читать ноты с листа и стал настоящим виртуозом. К тому времени Луи уже был женат. В 18 лет он в качестве «клиента» познакомился с проституткой Дейзи Паркер, и дело закончилось свадьбой. Выросший в злачном Сторивилле, Армстронг не относился к проституткам, как к падшим созданиям, и называл их «сестрами, вырастившими меня». Но характер у его избранницы оказался на редкость сварливым, и добродушному Луи часто доставалось от первой «черной луны». Скандалы перерастали в драки, Дейзи применяла весь арсенал предметов домашнего обихода, и все заканчивалось арестами благоверного. Поэтому когда Армстронг получил приглашение поработать в Чикаго (1922 г.), он с радостью согласился, хотя как музыкант чувствовал себя в родном городе очень уютно. Два года, проведенных в Чикаго, Сачмо пытался находиться в тени «Папы Джо», но очень скоро все заговорили о втором корнетисте «Креольского джаз-банда» как об ученике, превзошедшем своего учителя. С этим составом Луи впервые участвовал в сессиях грамзаписи. На фоне в целом полифонического звучания всего оркестра лишь изредка выделялись короткие сольные импровизации (брэйки) «Кинга» и все чаще — Армстронга. Первые ряды большого зала «Линкольн-Гарден» всегда занимали музыканты. Они-то и отметили, что Сачмо играет мощнее и динамичнее и ни в коей мере не идет по дороге преемственности. Армстронг стал Солистом с большой буквы. Но непритязательному и скромному Луи все нравилось: он был согласен по-прежнему носить за Оливером футляр с инструментом и быть на побегушках у его супруги. Однако это не устраивало Лилиан (Лил) Харден, пианистку этого же оркестра и вторую жену Армстронга. Крошка Лил вселила в Луи веру в собственные возможности, заставила «перерезать пуповину» благодарности и стать самим собой — звездой первой величины в джазе (к сожалению, впоследствии именно настойчивость Лил стала причиной их разрыва). Со временем Армстронг переехал в Нью-Йорк в оркестр Флетчера Хендерсона, который несколько лет безуспешно пытался переманить его к себе. Поначалу Сачмо чувствовал себя не очень уютно среди «грамотных» музыкантов-профессионалов, но быстро снискал их признание. Вспоминая то время, один из оркестрантов, Луис Меткалф, рассказывал: «Я помню то, что случилось в театре "Apollo", когда Хендерсон впервые выставил на сцену Луи. Соло Луи было очень хорошим. Но оно было совсем другим по стилю, и публика не знала, стоит ли ему аплодировать по сравнению со Смитом. Следующий номер Луи был еще лучше — он понравился, и публика зашевелилась, говоря: "Это еще один великий трубач!" После третьей пьесы до них наконец дошло, и люди начали кричать: "Вот это настоящий трубач! Это — король!"» И город Большого Яблока пал к его ногам. Луи сделал несколько неповторимых записей с великой блюзовой певицей Бесси Смитт. Их пластинка 1924 г. свидетельствует, что звуки голоса и инструмента не уступают друг другу красотой и мощью. «Великая депрессия» вынудила Армстронга в 1925 г. вернуться в Чикаго, где, несмотря на «сухой закон», продолжал процветать ресторанный бизнес. В эти годы Сачмо стал хорошо зарабатывать. Музыкант никогда не стыдился того факта, что развлекал бандитов, но Луи всегда тяготило, что его творчество покупают люди, мало смыслящие в джазе. А ведь именно тогда Армстронг совершил прорыв в этом виде искусства, заложив фундамент дальнейшего развития джаза. Он собирает свой коллектив «Горячая пятерка», позже выросший до «Горячей семерки», где каждый джазмен был незаурядным музыкантом; впервые Луи переходит от корнета к трубе. Это было неповторимо: звук его трубы обладал удивительными вибрациями и переходами, покорял ритмической раскрепощенностью и неистощимой фантазией импровизатора. Казалось, эмоциональная выразительность артиста достигла пика. Многие трубачи (в США, а затем и в Европе) не единожды внимательно осматривали инструмент, выискивая что-то особенное, потому что до Армстронга никто не брал таких высоких нот. Но лучше всего его труба звучала, аккомпанируя Элле Фицджеральд (а ведь музыканту было тогда почти 60), и в опере «Порги и Бесс», когда весь оркестр смог подняться до уровня его исполнения. В начале 1930-х гг. Армстронг становится звездой шоу-бизнеса общеамериканского масштаба, а затем покоряет Европу и весь мир. Началась жизнь на колесах. Позже он вспоминал: «А разве многие выдержат такую жизнь, какую я веду? Играй, выступай чуть ли не семь раз в неделю — знаете, иной раз кажется, что уже девять тысяч часов протрясся на автобусах, поездах и самолетах, только чтобы поспеть вовремя, уставший как собака, и тут с места в карьер хватайся за трубу — играй, пой, валяй во все лопатки!» Выдержать такой бешеный ритм помогало почти религиозное отношение к своему делу — дарить людям радость. Когда Сачмо появлялся на сцене и подносил к губам золотую трубу, оставалось только волшебство игры. Никто не замечал низкого роста и мешковатого костюма — все видели только его фантастическое обаяние. Да, Армстронг развлекал публику. Чернокожие братья часто именовали его «шутом» и пеняли, что он унижается перед белыми, не борется за равноправие своего народа. Никто не мог понять, что его интересовало только мнение публики, независимо от ее цвета, что Армстронг жил и дышал лишь одними аплодисментами. Внуку рабыни с заниженной самооценкой не приходило в голову, что его унижают. Луи с лучезарной улыбкой оборачивался на оклик «Эй, черномазый!», но только он мог позволить себе в присутствии репортеров разразиться речью в адрес президента Эйзенхауэра с требованием выполнять законы о десегрегации. Сачмо всегда оставался самим собой, и за это его почитали больше прежнего.

Читать дальше