Спонсоры:
Спонсоры:

Борхес Хорхе Луис

Увлекался юный Хорхе Луис и мифами Востока. Он прочел все 17 томов «Тысячи и одной ночи» в переводе английского писателя-арабиста Ричарда Бертона, и эти сказки стали для него любимыми. И если в произведениях Борхеса встречается мысль о бесконечности и текучести культуры, то вызвана она, прежде всего, этой арабской эпопеей. «Произнести "Тысяча и одна ночь", — говорил писатель, — это значит прибавить к бесконечности единицу. Идея бесконечности и книга "Тысяча и одна ночь" — это одно и то же». Борхес считал, что если Шахразада продлевает жизнь своими рассказами, значит, время чтения и время жизни совпадают. Книги стали для будущего писателя проводниками в огромный, непознанный мир, который был и похож и не похож на реальный. И этот мир требовал постоянного постижения, знаний, интуиции. Борхес, кроме английского и французского, самостоятельно овладел немецким языком, чтобы лучше понять философию Шопенгауэра. От немецкого мыслителя он взял только то, что касалось Востока, культуры мифа, таинства сновидений и буддизма. Собственно говоря, и реальная жизнь для Борхеса метафорически становилась книгой, которую надо было прочитать. И оценивал он ее как магическое хранилище мировых ценностей, именуемых простым словом «культура». Массовое сожжение книг в Германии в годы фашизма показалось деятелям культуры тем же варварским актом, который всегда сопровождал правление древних диктаторов. Такого же мнения придерживался и Борхес, назвавший себя именем древнего китайского мыслителя Шиана, который в гигантской башне оберегал последние уцелевшие книги. Но только библиотеки были для Хорхе Луиса единственным убежищем для спасения от не всегда постижимой реальности. Две знаменательные встречи определили его творческий путь — знакомство с испанским писателем и критиком Рафаэлем Консиносом-Ассенсом и аргентинским философом Маседонио Фернандесом. С Рафаэлем Консиносом-Ассенсом Борхес познакомился в 1919 г. в Мадриде, куда родители привезли его из Женевы. Вспоминая свою встречу с начинающим писателем, Консинос-Ассенс писал: «Тихий и сдержанный, он укрощал свой поэтический темперамент счастливой трезвостью рассудка; классическая культура греческих философов и восточных сказителей уводила его в прошлое к сокровищам и фолиантам, но он не забывал и о нынешних открытиях». Рафаэль сразу понял, что перед ним большой поэт. В рецензии на поэтическую книгу «Луна напротив», вышедшую в 1926 г., он отмечал своеобразие таланта Борхеса, его религиозность и мистичность. Сам Консинос-Ассенс был одержим культурой, он боготворил ее и пытался вводить религиозные и философские сюжеты из арабской и иудейской мифологии в художественную прозу. С его подачи Борхес воспринял идею о Боге, пишущем книгу, которая именуется миром, и трансформировал ее. Видимые образы Бога, как считал писатель, — только оболочка, а истинный лик всегда закрыт для смертного. В 1921 г. семья Борхес возвратилась в Аргентину. В порту их встретил старый друг и соученик Борхеса-старшего Маседонио Фернандес. И тут же речь зашла о будущем аргентинской литературы. С этого дня Маседонио на долгие годы стал объектом поклонения Хорхе, его духовным учителем. Позже Борхес писал: «В те годы я почти переписывал его, и мое подражание вылилось в пылкий и восторженный плагиат. Я чувствовал: "Маседонио — это метафизика, Маседонио — это литература"». Впрочем, литератором Маседонио можно было назвать лишь относительно. Завсегдатай столичных кафе, любимец богемы, лектор, сам он не удосужился издать ни одной строчки. Все, о чем говорил Маседонио на лекциях, собирали и готовили к изданию поклонники его таланта. Но и этого Борхесу было достаточно для восхищения его неординарной личностью. Вслед за своим учителем он назвал философию разделом фантастической литературы, а единственной реальностью — область сна и воображения. Известные его афоризмы «Реальность — одна из ипостасей сна», «Жизнь есть сон, снящийся Богу», «Просыпаясь, мы снова видим сны» — это, по существу, высказывания, навеянные философскими размышлениями Маседонио. От него же писатель воспринял ироническое отношение к культуре, книгам, читателям, но самое главное — самоиронию, которую Маседонио блестяще реализовывал в форме парадоксов. В одном из писем к Хорхе Луису он извинялся следующим образом: «Я так рассеян, что уже шел к тебе, но по дороге вспомнил, что остался дома». Подобная парадоксальность суждений характерна для многих произведений самого Борхеса. Опубликованы и его многочисленные лекции по религии, литературе и искусству.

Читать дальше