Спонсоры:
Спонсоры:

Гойя Франсиско

В начале 1790-х гг. мировосприятие Гойи резко меняется, теряя былую оптимистическую окраску. Характеризуя творчество художника в этот период, А. Бенуа писал: «Потемки скептицизма окутывают его, и если еще и прорывается у него улыбка прежнего веселья или какая-то надежда на лучшее будущее, то эти моменты являются редчайшими и краткими проблесками». Несмотря на достигнутые успехи, Гойя все острее ощущает творческую неудовлетворенность. Он теряет прежний интерес к работе над гобеленами, и директор мануфактуры вынужден жаловаться королю на то, что Гойя «совершенно ничем не занят, ничего не пишет и ничего не хочет писать». Но это вовсе не так. Напротив, Гойя, как никогда, был полон творческих желаний и для их осуществления стремился уйти от всего лишнего и заказного. Он писал об этом Сапатеру: «Если бы обо мне забыли, я смог бы посвятить свое время тем произведениям, которые меня интересуют. Этого мне больше всего не хватает». Не имея достаточных возможностей для реализации своих планов, Гойя становится все более мрачным и раздражительным. Отдавая себе отчет в этом, он признавался все тому же Сапатеру: «Я порой так взволнован, что не могу сам себя переносить...» Кризисные явления в творчестве живописца в 1792 г. усугубились тяжелой болезнью. Приступы сильной головной боли привели к частичной потере равновесия, зрения и слуха. Через год координация движений восстановились, отступила и слепота, а вот слух исчез навсегда. Отныне и до конца жизни Гойе было суждено жить в мире, лишенном звуков. Для человека, столь жадно любящего жизнь, как он, наслаждающегося музыкой и шумом праздников, это был жестокий удар, после которого художник еще больше замкнулся в себе. Вновь взяться за кисть он смог только в начале 1794 г. В картинах, написанных в это время, Гойя обращается к излюбленной теме народных развлечений («Деревенская коррида», «Сцена карнавала», «Комедианты») и лишь одна — «Двор сумасшедшего дома в Сарагосе» — рисует первый в его творчестве образ человеческой жестокости и безумия, который в дальнейшем найдет развитие в знаменитых сериях офортов. В конце XVTII в. художник создает свои лучшие произведения портретной живописи. В них он достигает большой глубины постижения личности портретируемых. Особенно это характерно для изображения друзей и близких Гойе по духу выдающихся представителей эпохи Просвещения — доктора Пераля (ок. 1796—1797 гг.), поэта Ме-лендес Вальдеса (1797 г.), врача, члена Конвента и участника суда над Людовиком XVI Фернана Гиймарде, философа Гаспара Мельчороде де Ховельяноса, генерала Уррутиа (все 1798 г.). Наконец-то живописец получил возможность писать то, что его интересует. И с огромным вдохновением он создает в этих произведениях образы одухотворенных, талантливых, исполненных высокого достоинства и истинного аристократизма людей. Особую известность получили и два портрета герцогини Альба (1795 и 1797 гг.). Интерес к ним вызван не только их живописными достоинствами и незаурядностью личности портретируемой, но и той ролью, которую эта умная, темпераментная и красивая женщина играла в жизни художника. Легендарная история любви Гойи к Каэтане Альба вот уже два столетия вдохновляет создателей романов и кинофильмов. Между тем его биографы подвергают сомнению возможность существования близких отношений между уже пожилым и больным художником и молодой, богатой аристократкой. А искусствоведы развенчивают укоренившийся миф о том, что именно герцогиня была изображена на его знаменитых полотнах «Маха одетая» и «Маха обнаженная», созданных в 1802 г. К тому времени Каэтана уже умерла, да и девушка, послужившая моделью живописцу, была явно простого происхождения и более юная. Достоверно лишь то, что Гойя действительно был влюблен в герцогиню и пользовался ее расположением и поддержкой. Звание придворного живописца (с 1789 г.), а с 1799 г. — «первого живописца короля» обязывало его к написанию официальных портретов. В них Гойя обнаруживает немалую долю сарказма по отношению к царствующим особам. Великолепие красок, блеск золота и украшений, роскошь нарядов в портретах короля Карла IV в охотничьем костюме, Марии Луизы Пармской (оба в 1799 г.) и особенно в знаменитом групповом портрете королевской семьи (1800 г.) обнажают и еще больше подчеркивают духовную бедность, ничтожество и заурядную вульгарность тех, кто правил тогда страной. О том, до какого состояния они довели ее, живописец рассказал в «Капричос» (1797—1799 гг.) — серии из 80 офортов, ставшей одной из самых замечательных его работ. В ней он создал причудливый мир, в котором реальное переплеталось с фантастическим: легко узнаваемые сценки с натуры и гротескные картинки, высмеивающие людские пороки; сатира на существующие порядки в обществе и царство чертовщины, фантасмагории, шабаша ведьм. Это произведение было оценено современниками по-разному: одни считали его шуткой (видимо, так думал и король, приобретший в 1803 г. издание «Капричос»), другие усматривали в нем сатиру на конкретных лиц, третьи расценивали как болезненные фантазии мизантропа. Огромный интерес к этой работе, так же как и споры по поводу ее трактовки, не ослабевают до сих пор. «Расшифровывая» таинственный смысл гойевских «фантазий», В. Н. Прокофьев, в частности, пишет: «Здесь старость царствует над юной жизнью и высасывает ее соки, ослиная глупость оседлала людей, ночь прошлого, кишащая всевозможной нежитью, застилает дневной свет, а «сон Разума рождает чудовищ». В целом он расценивает эту серию как «яростное произведение, заставляющее человечество проснуться и возмутиться своим нынешним положением». Обличительный пафос в творчестве Гойи прозвучал и во многих произведениях, созданных уже в начале XIX в. Как всякий большой художник, он не мог не откликнуться на трагические события в мае 1808 г., когда было подавлено восстание испанского народа против нашествия наполеоновских войск. Так появились картины «Восстание 2 мая 1808 года на площади Пуэрта дель Соль» и «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года» (обе в 1809—1814 гг.). За ними последовала вторая графическая серия Гойи — «Бедствия войны» (1810—1820 гг.). Среди других его произведений наиболее значительны графические циклы «Тавромахия» (ок. 1815 г.), посвященная бою быков, и «Сны», или «Диспаратес» (1820—1823 гг.), в которых болезненная фантазия старого художника породила фантасмагорические, кошмарные образы. Наиболее светлыми гойевскими произведениями первого десятилетия XIX в. являются портреты, особенно женские. Одним из самых замечательных среди них является «Портрет Исабель Кобос де Порсель» (ок. 1806 г.). Образ этой молодой красивой женщины в эффектном национальном наряде полон порывистой страстности, энергии и решимости. Это совсем не та салонная кокетливая куколка, которая раньше была героиней полотен Гойи. Еще более независимый, гордый, полный собственного достоинства облик запечатлен в портрете Франчески Сабаса и Гарсиа (1807 г.). Очарованный красотой и одухотворенностью этой 18-летней девушки, художник написал его очень быстро, в порыве вдохновения. Впоследствии один из современников отметил: «Это один из самых совершенных женских портретов Гойи. Это оригинальная работа, и она сохранится в памяти веков». Но таких светлых, жизнерадостных работ в творчестве стареющего мастера становится все меньше. В этот период, больной и одинокий, он живет уединенно в загородном доме (так называемом «Доме глухого»). Здесь он создает ансамбль росписей, которые исследователи нередко именуют «черной живописью» («Сатурн, пожирающий детей», «Юдифь и Олоферн», «Асмодей», «Старики за похлебкой» и др.). Все они были связаны с трагическими событиями, происходившими в стране. Эта работа была прервана — художнику пришлось скрываться от гнева короля Фердинанда и инквизиции. В 1824 г., в возрасте 78 лет он был вынужден покинуть Испанию. Последние годы жизни Гойя прожил во Франции, в центре испанской эмиграции — Бордо, где и скончался 16 апреля 1828 г. от паралича. До самой смерти он не расставался с кистью и гравировальной иглой, оставаясь, по меткому выражению Клода Руа, «человеком, видящим истину».