Спонсоры:
Спонсоры:

Пушкин Александр Сергеевич

В таком же странном одеянии он проследовал в 1824 г. с юга в село Михайловское. Этой причуде было вполне житейское объяснение: поэт сильно бедствовал в это время, как, впрочем, и в последующие годы. Даже его кишиневский начальник генерал Инзов вынужден был ходатайствовать о скорейшей высылке жалованья поэту. Недостаток в денежных средствах объяснялся и другой причиной. Пушкин во время южного периода ссылки пристрастился к игре в карты, о чем сам признавался в стихах: Страсть к банку! Ни любовь свободы, Ни Феб, ни дружба, ни пиры Не отвлекли в минувши годы Меня от карточной игры... «Игру он вел сильную, — вспоминал знакомый Пушкина, критик К. Полевой, — и чаще всего продувался в пух. Жалко бывало смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубой и глупой страстью». А друг поэта П. Вяземский отмечал, что Пушкин «до кончины своей был ребенком в игре и в последние годы жизни проигрывал даже таким людям, которых, кроме него, обыгрывали все... Например, в Пскове проиграл он 4-ю главу "Евгения Онегина". А в Петербурге проиграл Н. Всеволожскому "целый том стихотворений"». При всей правоте современников поэта, выражавших прискорбие в связи с его карточной игрой, надо все же заметить, что эта игра была своего рода светской модой, от которой нельзя было отстать. И Пушкин, как светский человек, не мог стать «белой вороной», ему бы это просто не позволило его непомерное самолюбие. То же самое можно отнести и к дуэлям, которые, говоря современным языком, создавали имидж светского человека начала XIX в. Вряд ли Пушкин так уж сильно любил стреляться. Но факт остается фактом: любую, даже малейшую ссору или просто недоразумение он был готов решать только поединком. К этому побуждало как неуемное честолюбие, так и знаменитая «африканская кровь» поэта. Она же, эта самая наследственная «кровь», видимо, возбуждала и любовные страсти в молодом поэте. По словам его брата Льва, «женщинам Пушкин нравился: он бывал с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем». Александр Сергеевич знал и чувствовал женщин «как никто другой». Достаточно сказать, что только по его любовной лирике можно составить целые биографические тома, ибо почти все, что поэтом было пережито в реальной жизни, нашло свое отражение в стихах. Существует даже знаменитый «донжуанский» список, составленный, кстати, самим Пушкиным, где упоминаются имена не одного десятка женщин, которых любил поэт и которые отвечали ему взаимностью. В 30-летнем возрасте Пушкин вспоминал юные проказы: Каков я прежде был, таков и ныне я: Беспечный, влюбчивый. Вы знаете, друзья, Могу ль на красоту взирать без умиленья, Без робкой нежности и тайного волненья? По приезде в Михайловское Пушкин принялся за стихи. Осенью 1824 г. он написал «Разговор поэта с книгопродавцем», «Подражание Корану», закончил поэму «Цыганы». Кроме стихов в Михайловском ему заняться было нечем. Родной дом, где семья встретила его очень неприветливо (отец; испуганным ссылкой поэта, призывал младшего сына Льва «не знаться с этим чудовищем»), казался Пушкину тюрьмой. Одно время он даже строил планы побега, косвенно упомянутого в 1-й главе «Евгения Онегина»: Когда ж начну я вольный бег? Пора покинуть скучный брег Мне неприязненной стихии... Прозой же он писал брату Левушке: «Не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится невтерпеж». Из своего псковского имения Пушкин все же никуда не уехал. После отъезда отца ему стало легче жить и работать. Единственной его собеседницей была няня Арина Родионовна. Она создала своему любимцу домашний уют, окружила заботой и даже внесла свой малый вклад в творчество поэта, став прообразом няни в «Евгении Онегине» и Пахомовны в «Дубровском». Любопытная деталь: поэт, которому легче было выражать тончайшие оттенки чувств стихами, чем прозой, ни одной строчки не посвятил ни отцу, ни матери, ни другим родственникам. Зато «мамушке» Арине Родионовне посвящается самое мистическое и самое нежнейшее стихотворение «Зимний вечер» («Буря мглою небо кроет»), знакомое каждому из нас с детства. А в знаменитых больших черных тетрадях с черновиками «Цыган», «Онегина» и «Годунова» записал Пушкин и семь няниных сказок, переложенных позже на стихи и включенных в поэму «Сказка о царе Салтане». Живя в Михайловском, Пушкин нашел вполне подходящее для себя женское общество. Он часто наезжал в соседнее имение Тригорское и даже увлекся его 36-летней хозяйкой П. А. Осиповой. Не без успеха ухаживал опальный поэт и за целой вереницей хорошеньких барышень. Однако подлинная страсть его настигла в один из июньских дней 1825 г., когда он встретил в том же Три-горском новую гостью — белокурую красавицу Анну Керн, племянницу первого мужа Осиповой. Их сразу потянуло друг к другу. Оба были молоды, раскованны, а о том, что где-то есть муж Анны, генерал Керн, смешно было и вспоминать. Влюбленность Пушкина в Анну Керн была недолгой, но какой прекрасный след она оставила в его любовной лирике! Друзья напрасно опасались, что деревенское одиночество будет порой бездеятельности Пушкина. За два года в Михайловском он написал немало прекрасных строк. Поэт, казавшийся таким беззаботным и веселым, оказался великим тружеником, для которого писательство было и радостью и служением. Своему брату Левушке Пушкин поручил важное дело — быть в Петербурге посредником в переговорах с цензурой и с книгопродавцами. Ему он отправил первую главу «Онегина», которую планировал включить в книгу стихотворений. Но ветреный Левушка вместо того, чтобы вести долгие и скучные разговоры с издателями, беспечно читал неизданные рукописи брата в светских гостиных, благодаря чему неизданные стихи Пушкина расходились в списках по дворянским городским домам и деревенским усадьбам. Только в декабре 1825 г. вышел первый том «Стихотворений Александра Пушкина», мгновенно раскупленный восторженными читателями. Как писал поэту Дельвиг: «Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты». Декабрьские события 1825 г. прошли вдали от Пушкина, хотя поэт был дружен со многими декабристами и искренне им сочувствовал. Узнав о смерти Александра I и коронации Николая Павловича, он проникся надеждой на снятие опалы. Пусть и не так скоро, но эти надежды осуществились. Более того, осенью 1826 г. он был даже удостоен аудиенции у молодого царя и проговорил с ним почти два часа. Результатом этой знаменательной встречи были слова Николая, сказанные на прощание: «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин» и фраза, произнесенная приближенным: «Я нынче долго разговаривал с умнейшим человеком в России — с Пушкиным».

Читать дальше